Прес-центр Про філію Послуги і тарифи Довідка Ресурси Оплата
Новини поштою

Ледостав

1990 г.

СОВЕСТЬ


Я жизнь свою переберу
и многое прощу до срока,
и будет совесть на юру
стоять - как тополь одинокий.
Его вершинная листва,
его система корневая, -
все это жизнь моя живая,
а жизнь -она всегда права!

МАТЕРИНСКИЕ СВЕЧИ
В Аксеновой

1
Приложился бережно
к иконе,
на бедре поправил
тяжкий меч,
матери родной -
земным поклоном -
и уехал богатырь
на сечь.

Жутко за курганом
ржали кони,
долго в поле
лязгали мечи,
таял,
но не гас перед иконой
трепетный огарочек
свечи.

...Не успел рассвет
рассеять тени,
как тревожно
скрипнуло крыльцо, -
мать взяла свечу
и вышла в сени,
чтобы сыну
осветить лицо.

2
Старушка  из крайней избы,
где больше людей не осталось,
что ждет от суровой судьбы
твоя одинокая старость?

С войны не придут сыновья,
хозяин с войны не вернется, -
и колосом среди жнивья
свеча под божницею бьется.

... А ветер над миром сильней
и сердце болит к непогоде,
и лица твоих сыновей
сливаются с ликом Господним:

НОЧНЫЕ РАЗДУМЬЯ

1
Тополя зашумели в ночи
неожиданно и беспричинно,
словно зыбкое пламя свечи,
золотые склоняя вершины.

Может, раньше, а может, сейчас
на слезах материнских бессонниц
не деревья -
немая печаль
утвердилась у наших околиц.

Эта странная форма ветвей,
эти листья над далью дорожной,
чтобы слышать своих сыновей
в этом мире -
глухом и тревожном.

2
Дедушка мне снится иногда,
бабушка всегда к дождю приснится,
мама же не снится никогда:
сын, наверно, в чем-то провинился.

Я не стану душу бередить:
мне еще нужны
для жизни силы,
надо будет тополь посадить
за оградой маминой могилы.

Чтоб его крылатая листва
в час ночной, когда гнетет тревога,
приносила мамины слова
тополю, что вырос у порога:

К СПОРУ О ХРИСТЕ

1
Сегодня много пишут о Христе...
Вступают в спор писатель и ученый,
а он висит, распятый на кресте,
на золотой цепочке у девчонки.

Приветствуя сошедшего с небес,
мы прокляли Иуду и Пилата...
Да, рады мы тому, что он воскрес,
но почему нам нравится распятый?!

2
Во сне я видел холм Голгофы,
тень деревянного креста
и на кресте
с последним вздохом
главой поникшею Христа.

Я видел кровь, я видел гвозди,
колтун запекшихся волос,
вокруг столба -
вдали и возле -
следы сандалий и колес...

Без осужденья, без участья
я слушал ржанье, голоса
и наблюдал, как,
небо застя,
на город движется гроза.
Когда она с тяжелым гудом
прошлась
и залегла окрест,
мне показалось:
плащ Иуды
мелькнул и скрылся под навес!

3
В час ночной, когда горит звезда
и шумит листва, не затихая,
вдруг пойму, что в мире никогда
всех грехов не замолить стихами.

Что сильнее - слово или страх,
кто людей избавит от пороков,
если хрипло стонут на гвоздях
Богом позабытые пророки!

4
Обращаемся к Христу,
книги древние листаем,
говорят, что пустоту
этим самым заполняем.

Мы несемся второпях
в бездну нового столетья,
ну, а если это страх
перед старостью и смертью?

Пострашнее пустота,
та, когда смежают вежды,
а в учении Христа
все же теплится надежда...

ПРО ИВАНА-ДУРАКА
   Сказка для взрослых

Как положено, завязку
я начну издалека,
потому что вспомнил сказку
про Ивана-дурака.

Жил, как все: изба, полати,
есть жена и дети есть,
изорвет в работе лапти -
вон и лыка
целый лес.

Веря в силу Сивки-бурки
да чепигам от сохи,
он вставал, когда побудку
начинали петухи.

Словом - жил...
Молился Богу,
сам и пахарь он, и жнец,
как однажды на дороге
повстречал его Мудрец.

Непростой Мудрец, не дурень,
разговор плетет, как сеть:
<За тебя я тут подумал,
что пора, Иван, мудреть.

Глупо ведь с царем вожжаться
да честной народ смешить,
ты ведь, если разобраться,
по-другому можешь жить.

Если строго по науке
ты хозяин, а не раб,
так бери дубину в руки
и награбленное -
грабь!

Разрушай до основанья,
а разрушишь -
снова строй.
Это первое заданье
ставлю я перед тобой...>

В дело тонко не вникая,
гневом праведным горя,
для начала
с дураками
наш Иван извел Царя.

Он,
приученный веками
клясться Господу в любви,
начал спешно
рушить храмы,
те,
что ставил на крови.

Он,
который пред иконой
головной снимал убор,
по мудрейшему
Закону
все иконы те -
в костер.

Все прошел - огонь и воду,
с дураками жег дворцы,
возвратился из похода,
а в палатах -
Мудрецы.

Хорошо засели, прочно,
как в основу сел гранит, -
а у входа
днем и ночью
стража верная стоит.

У ворот представши царских,
крикнул стражнику Иван;
<Ты скажи:
Герой из сказки,
Мудрецом в палаты зван>.

Окончательно озлобясь,
стража рявкает: <Молчать!
Пусть Герой,
а нужен пропуск,
виза, подписи, печать>.

Повернул Иван и - к хате,
выпряг Сивку во дворе
и обул он те же лапти,
в коих бегал
при Царе.

<Ничего, - Иван подумал, -
есть надел и Сивка есть,
а Мудрец сюда прибудет,
Дураку окажет честь>.

Стал он жить,
как в древней сказке:
сам и пахарь, сам и жнец...
Вдруг из тех палат,
из царских,
прискакал к нему Гонец.

Входит -
в двери не стучится,
за грудки Ивана -
хвать:
"Мудрецу нужна Жар-птица,
мигом велено отдать!"

Тут поник Иван главою,
трудно-трудно задышал:
<Неспособен на такое,
ведь Жар-птица,
что душа!>

Но Гонец, собачья рожа:
<Бунтовать, едрена вошь!
Ничего, на дыбе сможешь,
по-другому
запоешь>.

Здесь на миг перо отложим,
надо сердцу отдых дать:
пытки эти невозможно
даже в сказках описать!

Окровавленный, избитый
(чуть еще - загнется здесь),
стал просить о челобитной:
мол,
Мудрец знакомый есть.

Встал палач, глаза прищурил,
пыхнул трубочкой, подлец;
<Ты глаза разуй-ка, дурень,
это я и есть -
Мудрец!>

Пересилив боль и муку,
Палачу сказал Иван:
<Что ж, спасибо
за науку,
не Дурак я, а - болван.

Все надеялся на чудо,
сам не верил самому,
вот теперь умнее буду,
жаль, что поздний -
этот ум!>

За спиной сцепивши руки,
вперясь в белый божий свет,
так пошел Иван
по мукам,
тем, конца которым - нет

Подводя итог развязки,
я в конце замечу так:
только Русь слагает
сказки,
где Иванушка -
дурак!

Родила его, кормила
и таскала на горбу,
мать,
она ль определила
горемычную судьбу?

Не по-щучьему  веленью,
от людей,
творящих Зло,
то заморское Ученье
на Ивана снизошло.

После горя, мора, фальши
все поймет
в конце концов, -
и пошлет Иван
подальше
всех заморских Мудрецов!

Зорко всматриваясь в лица,
я хочу заверить вас,
что добром
перо Жар-птицы
русский Ванька
не отдаст!

Не отдаст!
Залечит раны;
жизнь начнет с другой строки:

        
Ведь Иваны - не болваны
и отнюдь -
не дураки!

ДРЕВНИЙ ДУБ

1
Может, век, может восемь назад
здесь шумела дубовая роща,
а теперь он один...
И гроза
богатырскую крону полощет.

Заскрипит сердцевина ствола,
если буря ударит сильнее...
Вздрогнув, глянет сова из дупла
на дорогу, что дуба древнее.

2
От вершины до корней,
весь могучий остов дуба
формой кряжистых ветвей
мне напомнил звенья сруба.

А в его густой тени,
скрытый листьями от солнца,
воздух утренний стоит, -
как стоит вода у колодце!

Много знавший на веку
дуб в степи, большой и старый.
И к нему, как к роднику,
прилетают птичьи стаи.

3
Шестьсот или семьсот -
столетьям нет значенья,
лишь он из года в год
осанистей, мощнее.

Земля вокруг ствола
взбугрилась, затвердела,
татарская стрела
давно в стволе истлела.

С чужого рубежа
летели мины с визгом, -
здесь желуди лежат
и стреляные гильзы.

Растет и вглубь, и вширь,
листвой вверху трепещет,
один лишь монастырь
над ним крестами блещет.

Ударят холода,
осина лист уронит,
и ветры, как орда,
набросятся на крону.

Под посвист молодецкий
стоит среди равнин,
край поля половецкого
могучий исполин.

4
Во мне вызывают печаль
не листья, летящие косо,
а дуб, что встречает сейчас,
быть может, семьсотую осень.

Ему сердцевину прожгла
гроза, бушевавшая летом,
семьсотая осень вошла
в судьбу неразгаданным светом.

Красавец. Лесной патриарх
шумит величаво и грозно,
качая на древних ветвях
пустые осенние гнезда.

С рассвета <ау!> грибника
никак не прибьется к жилищу,
а чудится:
это века
друг друга потеряно ищут.

ПРЕДЛЕДОСТАВЬЕ

1
Туман, как дым, пополз в низины,
но не поднялся, а поник,
набил кислицами корзину
разочарованный грибник.

Плутая в воздухе морозном,
под утро гуси не кричат,
а только звезды,
только звезды
все холоднее по ночам.

И пусть последний лист не сорван,
но лето кончится,
когда
сверкнет стремниною сурово
предледоставная вода.

2
Стужей потянет от жухлой земли,
холодно станет,
утром припай в камышах зазвенит -
предледоставье...

Лодку не сдвинешь.
Не оторвешь
весла от глины,
рощи вчерашней не узнаешь:
голо, пустынно.

Чай попивают в тепле грибники;
грузди не ищут;
легкий парок над стремниной реки,
дым над кострищем.

3
Люблю осенние костры,
когда с боков и снизу - холод,
и в запредельные миры
тепло и светлый дым уходят.

Межзвездный лед не растопить,
но ветры пламя не задуют:
я буду молча шевелить
золу, как звезды, золотую.

Случится же в конце концов,
что из немыслимых созвездий
увидят вдруг  мое лицо -
и погрустят со мною вместе!

4
Сожму холодную двустволку,
над серым плесом постою...
Ну, сколько мне осталось, сколько
гулять в разветренном краю.

Глазами, красными от дыма,
считаю камушки на дне,
но одиноко и пустынно
в предледоставной глубине.

Глаза печально поднимаю
туда, в пустую синеву,
и - ничего не понимаю,
и понимаю, что - живу!

РАЙОНКА
Памяти В.Слипченко

Покойный друг приснился на заре...
В глухую стену билась вьюга глухо,
а мне казалось:
над цветущим лугом
очнулись осокори в серебре.

Они над домом дедушки шумят,
они шумят торжественно и звонко
над неказистым зданьицем
районки,
где я работал тридцать лет назад.

Редакционный снился коридор,
протертые уборщицею доски,
и в каждом кабинете разговор
о хлебе, о надоях, о покосе.

Трезвонят неумолчные звонки,
стучат безостановочно машинки,
а на столах лежат черновики
и глянцем отливающие снимки.

Привет, редакционная братва,
старатели страниц многотиражных,
а ныне упоенно и отважно
штурмующие выси мастерства.

Да, мы мечтали,
нечего скрывать,
в родной  районке годик покрутиться,
а через год такое написать,
что пригласят немедленно в столицу.
Заметки, фельетоны, интервью,
передовицы, очерки, отчеты...
(И не грущу, что молодость свою
с карандашом провел я и блокнотом!)

Не жаль мне тех
давно минувших дней,
где я с блокнотом по полям носился:
я перевидел множество людей,
я приобрел товарищей-друзей...
Один из них сегодня мне приснился.

Приснился мне редакционный двор,
мотоциклет, чадящий дымом горьким;
в коляске - я, мотоциклистом -Вовка.
Корреспондент, точнее - фотокор.

Сквозь дым блестят шоферские очки,
лоснятся тускло черные перчатки,
он сел в седло, он машет на прощанье
и весело кому-то там кричит.

Мотоциклет трясется и стучит,
наращивает яро обороты
и вдруг, издав
отчаяннейший чих, -
ракетой вылетает за ворота!

И будто провалились в пустоту
и тишину звенящих послегрозий;
лишь <мазы> громыхают на ходу,
да люди по обочинам идут,
да юркие шныряют бензовозы...

Как хорошо, откинувшись, сидеть
и воздух пить огромными глотками,
и весело размахивать руками,
крича "Даешь!"
сидящему в седле!

Как хорошо смотреть по сторонам:
земля плывет, покачиваясь круто,
и чудится:
вращается она
вокруг тебя огромным полукругом.
С курганами, где дремлют облака,
с низинами, где вербы - табунами,
любимая!
До крика широка,
воспетая седыми кобзарями.

И ты счастливым делаешься вдруг
от синевы, от зелени, от ветра,
и от того, что рядом - лучший друг,
и от того, что так светло вокруг,
и скорость -
девяносто километров!

В РАССВЕТНЫЙ ЧАС


Уже дороги развезло,
поля лежат в туманном дыме;
мое живое ремесло
в рассветный час меня поднимет.

Я снова что-то напишу
и что-то выброшу в корзину, -
и после стану слушать шум
воды, стремящейся в низину.

Она вот-вот взломает лед,
она затопит сад колхоза,
а льдина тяжкая пригнет
кусты живого верболоза.

И станет ясно в этот миг,
что шум воды, что волны света,
что чернь земли - не черновик...
Весна удачливей поэта!

ИЗЛОМ


Когда отмирают -
осенним листом отлетают,
когда по живому,
смертельным бывает излом,
и соки весенние
дерева не оживляют,
и дерево палом чернеет
в лесу молодом...
Ты молча ушла...
Ты даже не попрощалась,
а поздняя осень
чернела в житейском лесу.
Я тоже чернел,
и как все, под метелью качался
и, греясь под снегом,
все думал, как встретить весну.
Весна наступила,
вернулись капели и песни,
зеленая роща
шумит у меня за спиной,
но я-то чернею...
Лишь мне одному неизвестно,
что я не очнулся,
что я среди них - неживой!

ВОЛК


Глотая костра невеселого дым
я ночь коротал, прижимая двустволку,
а утром, очнувшись, увидел следы
разлапые...
Видимо, старого волка.

Мне задним числом испугаться пришлось,
представив себе, как в мерцании звездном
смотрел, не мигая, непрошеный гость
и нюхал тревожно продымленный воздух.

От смерти сегодня спасала меня
не сила, зажатая в старой двустволке,
а древняя сила
живого огня,
сдержавшая ночью голодного волка

И ОСТАТЬСЯ НА ЗЕМЛЕ
... а можливо, загуляю
та й залишусь на землi
Л. Талалай

1
Неизвестный вокзал
промелькнул и потух, словно свечка...
Почему неизвестный?
Уж мне ли названья не знать?
Есть там старенький дом,
где стоит осокорь у крылечка,
в этом доме есть стол,
ветхий стул и кровать.
Я вставал на заре...
Отодвинув перо и бумагу,
я окно открывал, -
и со вздохом склонялась сирень,
соловьи, что разбойники,
так бушевали в овраге,
что петух умолкал,
покидая смущенно плетень.
Надо мною сияли
созвездья весенней сирени,
на столешницу прямо
роняя росы серебро,
я не ведал тогда,
что есть на земле вдохновенье:
просто строчки летели,
а со строчками вместе - перо.

Это юность была
без семьи и законного крова,
по-казачьему свистнув,
летели в зарю поезда,
я, перо отложив,
мог вскочить на подножку любого
и, ни с кем не прощаясь,
уехать не знаю куда.
Может, именно здесь
навсегда полюбил я дорогу,
и когда мой состав
жизнь загонит в тупик навсегда,
я предстану тогда
перед Господом Богом
и из райских владений
спущусь на недельку сюда.
Заржавелым ключом
я открою скрипучие двери,
незнакомый петух
суетливо взлетит на плетень,
все, как в те времена,
только выше и шире деревья,
да окно слуховое,
разросшись, закрыла сирень.
Я открою окно,
я склонюсь под созвездья сирени
и за строчкой летучей
летуче перо заскрипит...
Я начну со стихов
о добром и старом Евмене,
о воле, что ночует
с мальчишкой в тревожной степи.

2
... змея, между тем, выползала.
А. Пушкин

У родного крыльца
жеребца на заре оседлаю,
звон уздечки сольется
с тревожным бренчанием шпор,
а куда я спешу,
а чего я хочу -
я не знаю,
знаю только,
что есть на земле
бесконечный простор.
Я такой молодой,
что не верю
ни в Бога, ни в черта,
верю только себе,
своему вороному коню,
пеший посторонится,
а конный меня не затопчет,
ну, а кто впереди,
я того без труда догоню...
Наставленья отца,
материнские горькие слезы
не волнуют меня...
Я уже натянул повода,
я коня повернул...
А где-то сгущаются грозы,
и очнулась от стука копыт,
и прищурилась молча беда...
У родного крыльца
я седлал жеребца вороного,
сколько лет пролетело
а зимы, как сон, пронеслись.
Довелось повстречаться мне
с чертом и с Богом,
Зло с Добром
в моем сердце,
как братья,
в объятьях сплелись.
Из далекой дороги
домой возвращаюсь,
как в гости,
пусто в доме отца,
я очаг уже не растоплю,
я на берег пойду,
где лежат побелевшие кости
моего жеребца,
и на череп ногой наступлю.
Только в юности ранней
все о будущем знают.
Мне грядущие годы
не брезжут
в предутренней мгле,
лишь из черепа конского
молча змея выползает,
но она не укусит...
Я с ней остаюсь на земле.

 


Донецька філія ПАТ «Укртелеком»
Довідка за телефоном: 0-800-506-800
Поштова адреса: Україна, 83001, м. Донецьк, пр. Комсомольський, 22

Зворотний зв'язок