Прес-центр Про філію Послуги і тарифи Довідка Ресурси Оплата
Новини поштою

На белом лугу

1983г.

БЕГ ВРЕМЕНИ


Уходил по росе...
Оглянулся:
первый иней блестит на трав;
и невольно рукой потянулся
к волосам на лихой голове.
И невольно у древнего дуба,
что родное село сторожит,
улыбнулся и с грустью подумал:
я иду вот, а время - бежит!

<ТУ>
Дюралевый, крылатый,
он яростно звенел,
но звуком, как канатом,
привязан был к земле.

А я привязан к дому,
к струне своих забот.
И был сродни парому
могучий самолет.

От дальних перевозок,
от долгого труда
дрожит под днищем воздух,
как светлая вода.

Дюралевый, огромный,
уносится в зенит,
а звук, как шест паромный,
касается земли.

ПОСЛЕВОЕННАЯ ЗИМА


Стены старого дома,
печка, скрип половиц,
под застрехой, в соломе,
писк озябнувших птиц.

Ночь рисует узоры
на туманном стекле,
за столом разговоры
о житье на земле.

О зерне и колхозе,
о минувшей войне,
о жестоком морозе,
что гуляет в стране.

А при этом морозе
далеко ль до беды
как там держится озимь?
Устоят ли сады?

Вижу в призрачном свете
щеки впалые лиц,
слышу в старой застрехе
писк озябнувших птиц.

По-военному резко
слово вставит отец, -
и каленым подрезом
скрипнет новый протез...

ТРИНАДЦАТЬ ДВОРОВ


За травостоем луга
тринадцать белых хат,
тринадцать ярких пугал
на огородах в ряд.

Очнутся на рассвете
тринадцать петухов,
споют тринадцать песен
тринадцать голосов.

За петухами вскоре
проснутся мужики:
с тринадцати подворий
поднимутся дымки.

От каждого крылечка
тропинка вьется вниз,
пойдут по воду к речке
тринадцать молодиц.

Качаются веревки,
 где сушатся с утра
пеленки-распашонки
в тринадцати дворах...

А внуков нянчат-балуют,
с работы ждут сынов
тринадцать добрых бабушек,
тринадцать горьких вдов.

ДОРОГА
Дочери Валерии

Тележные хлюпают спицы,
дорогу размыло водой;
нахохлился старый возница,
нахохлился я, молодой.

В такую промозглую служу
не шуба спасает, а мысль,
что где-то кому-то ты нужен -
и очень тебя заждались...

БАБУШКИН ПОДСОЛНУХ

1
Бабушка растапливала печь:
темнота и холод отступают,
подтянув тулуп до самых плеч,
я под грохот вьюги засыпаю.

Все метели, что за мной гнались,
все ветра, что выстудить пытались,
над трубой столбами завились,
у крыльца сугробами остались...

Только ветер, яростен и груб,
воет, воет до изнеможенья...

Бабушка поправит мне тулуп,
бабушка подносит в печь поленья.

2
Если молишься - то за меня,
Чтобы я невредимым вернулся,
в дом вошел и присел у огня,
и устало тебе улыбнулся.

В мире много широких дорог,
в жизни всякое-разное было,
но всегда я спешил на порог,
где меня бескорыстно любили.

Где ничем за любовь не плачу...
Где опять перед дальней дорогой
за меня ты поставишь свечу
своему молчаливому богу...

И легко мне ходить по земле,
вспоминая порою, что где-то
старый дом.
И мерцает во мгле
неподвижная точечка света.

3
Бабушка со старостью не сладит,
но весной,
на солнцепеке дня,
хоть одно, а зернышко посадит,
чтобы рос подсолнух у плетня.

Вырастет подсолнух выше тына,
к добрым людям повернет лицо,
на плетне столетние кувшины
золотой покроются пыльцой.

Бабушка подсолнух поливает,
думает о жизни и судьбе,
доброе, наверно, вспоминает,
если улыбается себе.

Поле, что зовется полем жизни,
убрано умелою рукой,
остаются редкие обжинки,
после них, как видно, на покой.

Слабыми от старости глазами
бабушка в окно не разглядит:
может, не подсолнух, а хозяин
в предвечерних сумерках стоит.

4
Дедушка в белой рубашке,
бабушка в белом платке,
луг, где белеют ромашки,
лодка на светлой реке.
Я оттолкнусь от причала,
я уплыву далеко,
взмахами весел качая
белую тень облаков...
Вот уже не различаю
стадо на белом лугу,
только фигурки печальные
светятся на берегу.
Если случается тяжко,
вспомню в чужом далеке,
дедушку в белой рубашке,
бабушку в белом платке.

5
Две даты через черточку -
судьба!
На старых фото -
выцветшие лица.
Без страха
отмечаю для себя
как много здесь моих однофамильцев.
Они знавали
радость и беду,
они, как все,
работали и жили,
над этим вон
поставили звезду,
над этим -
крепкий крест соорудили.
Осенний ветер
дунет с высоты,
родится стройный
шорох листопада,
он понесет
кленовые листы
над каменной
кладбищенской оградой...
Я прихожу сюда
не каждый день,
здесь от деревьев
сумрачно и сыро,
а на могиле матери -
сирень
и тень креста,
упавшая на сына.
 

ЗЕЛЕНЯ


Какая долгая зима!
Что где-то весны есть - не верится:
Порою кажется: земля,
обледенелая, не вертится.

Почти привыкли к холодам,
глаза скользят равниной белою,
ночные вьюги, как беда,
стучатся в дверь заиндевелую.

Почти не верится в ручьи,
в разлив неистовый снежницы,
когда в холодной мгле кричит
сова - полуночная птица.

Не переждать, а пережить
все перепады непогоды;
на речке панцирем лежит
все то, что станет ледоходом.

Морозом скована земля,
но под шершавой коркой наста
живые дышат зеленя,
а это значит - не напрасно!

ДЕРЕВО ВЬЮГИ


Я не знаю, с чего это вдруг,
из какого сентябрьского сева
залетели на сумрачный луг
семена неизвестного древа.

На морозе они проросли,
стебельки потянулись друг к другу,
а под утро ветра понесли
по земле небывалую вьюгу!

Было много разрушено гнезд,
было веток поломано много,
но, когда это все улеглось,
я оделся и вышел в дорогу.

По сугробам, не чувствуя ног,
я спешил, как к любимому другу,
чтоб увидеть, какое оно,
это древо, родившее вьюгу!

МЕТЕЛЬНАЯ НОЧЬ


В степи свирепствовал январь,
от воя вздрагивали кони,
но конюх молча взял фонарь,
отнес его на подоконник.
Был конюх старый человек,
он знал, что в темени всесильной,
где свет - там тише будет снег,
где свет - там глуше вой звериный
И тот, кто в темени ослеп,
тропу отыщет непременно
и а дверь войдет, держась за свет,
как люди держатся за стену!

ДРОЗДЫ


Ушел хороший друг.
Один я в этом мире...
Без друга сердцу вдруг
промозгло стало, сыро.

Ушел, тепло унес,
но я успел подумать
о жарком пухе гнезд,
сухом уюте дупел.

Заметил я тогда
в сырой чащобе сада
усталого дрозда
с дроздихой, спящей рядом.

Невесело смотреть
на сад в седом мерцанье,
который не согреть
продрогшими тельцами.

Но было много их,
не признававших сырость,
тех островков живых,
 которым солнце снилось.

И грелся я теплом,
что птицы излучали,
и не хотелось в дом,
где сквозняки гуляли.

НА СТРЕЖНЕ ЛЕТ


Грядущие годы таятся во мгле...
А. Пушкин

Я выплыл на стрежень стремительных
лет
и глубь подо мною сквозная,
а сколько осталось мне жить на земле?
Не знаю, не знаю; не знаю...

Какая там осень! Все дело к зиме,
мерещится старость седая..
А был ли я счастлив на этой земле?
Не знаю, не знаю, не знаю...

<Грядущие годы таятся во мгле>,
завеса висит снеговая...
А кто меня вспомнит на этой земле?
Не знаю, не знаю, не знаю...

ВОЗРАСТ


Мы жили на том рубеже,
когда ничего не болело,
и радостно было душе,
и тело куда-то летело!

Когда засыпалось легко,
а, встав на заре с петухами,
мы пили одно молоко,
весь день говорили стихами.

Мы в дружбе бессмертной клялись,
спеша что-то важное сделать...
Какие ветра пронеслись!
Какая вода отшумела!

На новом стоим рубеже,
а где-то далекая старость,
но сделано что-то уже
и силы для дела остались...

РОЖДЕНИЕ ПЕСНИ


А нужен тополь на юру,
роса и кустики полыни,
чтоб обозначились к утру
границы песни соловьиной.
И вдохновенье, а не страх
должны присутствовать при этом,
чтоб песню выдохнуть впотьмах,
лицом оборотясь к рассвету!
И видеть Родину в росе,
что каждым кустиком полыни
уже предчувствует рассвет
за гранью песни соловьиной.

ТЕМЫ
Друзьям-поэтам

И тема поля есть, и тема моря...
А где же тема радости и горя,
глухих ночей, невыплаканных слез?
Мы попусту волнуемся и спорим,
когда пора задуматься всерьез.
Я не гляжу на мир с пренебреженьем,
не ко всему душа моя глуха,
но чувствую, что не пришла в движенье
система кровеносная стиха.
И гибнут не рожденные поэмы
не потому, что выдохлась любовь,
а потому, что с заданностью темы
несовместима творческая кровь!
Живое вес
рождается любовью...
Ты ж не дорос до радости и слез,
и потому о сделанном тобою
пора, пора задуматься всерьез.

ПРОФИЛЬ ЛУЧА
Художнику Григорию Тышкевичу

Увлекаемый солнечным светом,
не грусти по космической мгле,
потому что треножник мольберта
установлен тобой на земле.

А земные целебные соки,
проникая и в краску,
и в стих, не лишают нас истин высоких,
не уводят от болей земных.

На земные заботы не сетуй,
в суете не забудь примечать:
если тени рождаются светом,
значит, радуга - профиль луча!

ТОРЖЕСТВО ЛИСТОПАДА


В последних числах сентября:
 А.Пушкин

Шумит бетонное шоссе,
бензином пахнет свежий ветер,
но листья юные в росе
всю горечь выберут к рассвету.

Бензином вспоенный прогресс
стальные двигает громады -
и дальше отступает лес
от деловитой автострады,
где золотистая пыльца
смешалась с пылью у обочин,
где золотистые тельца
убитых за день пчел рабочих,
где шум и грохот круглый год...
Но вот осина лист уронит,
и хлынет чистый небосвод
сквозь проломившиеся кроны!
И в суматохе торжества
в извечном шуме листопада
мы не заметим, что листва
горчит от собранного яда.
<В последних числах сентября>,
сорвав листок календаря,
я вспомнил вдруг о темном поле,
о том, как спит сейчас земля,
о трубных кликах журавля,
затосковавшего на воле.
И я решил: да будет так!
За пять  минут собрал рюкзак,
сложил дырявую палатку, -
и с непокрытой головой
я на попутной бортовой
от шумных улиц - без оглядки...
И кот один на берегу,
но не в палатке, а в стогу
(в палатке все-таки морозно).
Как пусто осенью в лугах,
как пахнут свежие стога
порой далекой сенокосной.
Ворочаюсь и так и сяк,
смотрю в осенний полумрак
и вижу праздничные  звезды;
от смутных мыслей морщу лоб
и полной грудью пью взахлеб
настоянный на сене воздух.
На сене!
Трубы вон дымят,
и листья, что фильтруют яд,
до срока гибнут от работы.
Скудеют на глазах луга,
все реже ставятся стога
и гарью пахнут перелеты...
Постой, а ты себя спросил?!.
Последнее в роду колено,
ты от сохи и от росы,
ты любишь легкий звон косы, -
так почему же в стоге сена
вдруг начал думать о такси!

Наверное, пронял мороз...

Очнулся я, случайный гость,
заиндевелый стог покинул
и отошел, как сытый лось...
Блестит шоссе в следах колес,
идут попутные машины...
Прощайте, голые кусты,
обрыв, тропинка в чаще бора.
Да, я ушел от разговора,
но он звучит из темноты!..
Перед зарвавшимся мотором
он вырастает светофором,
как запоздалые цветы.

ГЛУХОМАНЬ


В лесу стареет эхо:
видать, живет давно, -
и вышло вместо смеха
молчание одно.

И не пробилось солнце
сквозь заволоку мглы,
и глухо, как колодцы,
стоят в лесу стволы.

Мерцает в дуплах слепо
столетняя труха,
и духота, как в склепе,
от выцветшего мха.

КОТИГОРОШКО


Ожидаю чудо-юдо,
Тих и темен горизонт,
но удушливо оттуда
тянет - как перед грозой!

Я ни силою, ни ростом
никакой не богатырь,
выбрал я для сечи грозной
за околицей пустырь.

За спиной белеют хаты,
шевелятся тополя...
Под чудовищем хвостатым
глухо сдвинулась земля.

Я уйду по пояс в землю,
в землю я уйду по грудь,
но зарвавшемуся змею
через мост заказан путь!

В сече тупится оружье,
если в сердце нет любви, -
и всегда кому-то нужно
встать меж лихом и людьми.

ПОБЕГ КНЯЗЯ ИГОРЯ ИЗ ПОЛОВЕЦКОГО ПЛЕНА
Уходил от беды,
от судьбы уходил - не погони,
но встают на дыбы,
но храпят половецкие кони.

Смерть стрелою взвилась -
и торит наконечник дорогу.
Поторапливай, князь,
своего вороного.

Тишина за Донцом,
камыши за Донцом и свобода.
С просветленным лицом
долго пьешь родниковую воду.

Ты ушел от беды
по траве, что текла половодьем.
Чьи-то кости белы?
Это кмети твои, полководец!

Потускнела броня,
на скелетах щиты поржавели,
ты торопишь коня
по костям своего пораженья.

Конь встает на дыбы,
конь храпит, конь дрожит под тобою, -
как затменье судьбы,
это бранное поле.

Не уснешь до утра,
а в бессонницу долго светает...
Камыши у костра,
словно войско твое - вырастают.

Поторапливай, князь,
лебедь ладу в беде не бросает:
на валу заждалась,
поседела твоя Ярославна...

ТЕНЬ КОЛЁСА


Археолог без сомненья,
улыбаясь, говорит-
Скифское захороненье,
в этом склепе царь лежит.
Пятый век до нашей эры!

Археологу не верю.
Каплет воск. Свеча горит...
Нет царя - пуста гробница.
Здесь стояла колесница,
все истлело: кузов, спицы.
Мы глядим во все глаза:
на стене летучей тенью
задержался на мгновенье
только контур колеса!

А когда-то царь летел,
как лучи, сверкали спица,
догоняла тень от стрел
боевая колесница.

А когда-то царь гремел!
Кони пятились от страха...
Что осталось?
Горстка праха,
наконечники для стрел.

Археолог улыбнется
и посмотрит в небеса.
- Что-то все же остается?
- Что же?
-Тень от колеса!

В НОЧНОМ


Подпругу расслаблю коню:
пускай попасется на воле,
а сам я - поближе к огню,
к костру одинокому в поле.

Плотнее становится мрак,
с боков подбирается сырость,
и ночь, как невидимый враг,
за каждым кустом притаилась.

Предутренние холода
и темень меня не тревожат,
но все-таки лучше,
когда
пасется поблизости лошадь.

Костра одинокого дым,
созвездий  холодная Млечность
пронизаны звоном земным
ее одинокой уздечки.

КОСТРЫ


Ты видишь: мы одни,
а в сумерках вечерних
далекие огни
забытого кочевья.

Вздымая искры ввысь,
горят костры в ложбине,
но там - иная жизнь,
и мы с тобою - чужие.

Забытый скрип колес.
Столетия. Эпохи
И твой на фоне звезд,
На фоне бездны - профиль.

Наивно говоришь,
что космос неизменен, -
все больше пепелищ
среди костров вселенной!

Пугает пустота,
громоздкий лед разлуки,
скрывает темнота
твои глаза и руки.

И я тянусь к тебе,
шепчу тревожно имя.
О, как моей судьбе
твоя необходима!

ВОЗВРАЩЕНИЕ


Почему предрассветной порой
мы лицом обращаемся к бездне,
различая таинственный гром
на мостах пересохших созвездий.

Если кто-то уехал туда,
значит, должен вернуться обратно,
и причина тревоги тогда,
и причина волненья - понятны.

А вернется, оставим вопрос
о причине его опозданья:
ведь блестит на ободьях колес
первозданная пыль мирозданья!

Уважая его за труды,
лезть с расспросами в душу не надо,
посмотрите, какие плоды
он привез из зазвездного сада.

И слезу, что блеснет из-под век,
не судите по-юному строго:
не пришелец - земной человек,
он вернулся к родному пирогу.

КОГДА РАСЦВЕТАЕТ ЧЕРЕШНЯ


Он стоял у чужого крыльца:
вороной, черногривый, кромешный,
 и слетали на круп жеребца
лепестки украинской черешни.

Конь разгневанно грыз удила,
выгибал лебединую шею,
но у всадника, видно, дела
были будничных дел поважнее...

Он коню на рассвете принес
два ведра с ключевою водою, -
пряной свежестью женских волос
у хозяина пахли ладони.

И сидел он, не горбясь, в седле,
и скакал, и расплескивал ветер!
Просыпаются рано в селе,
но никто ничего не заметил.

ИЗ ЖИВОГО ОГНЯ

1
Ночью неожиданно проснулся,
вздрогнул от предчувствия беды,
вспыхнул - и судьбы моей коснулся
дальний свет предутренней звезды.

Я не знаю, что случилось ночью,
я живу предчувствием беды,
но мое земное одиночество,
что пред одиночеством  звезды?!

2
Томила бездумная полночь...
Сквозь темень хотелось кричать,
на чью-то надеяться помощь,
но голос терялся в хвощах
еще неокрепших созвездий,
еще не родившихся звезд:

Все это со скоростью света,
меня задевая, неслось.
Пронзая бессмысленный космос,
летело, надеясь в пути
простой человеческий голос,
 как божеский дар, обрести!

3
Если все превращается в свет,
чтобы вновь возродиться из света,
через бездну бессмысленных лет
мы с тобой повстречаемся где-то.

Возродясь из живого огня,
если вновь повстречаемся где-то,
закричу я: <Ты любишь меня?!>

И останусь опять без ответа...

4
Припадаю к твоим родникам,
душу живую душой осязаю;
ты печалишься: жизнь коротка...
дети наши об этом не знают.

Понимается только сейчас,
что уже не прожить друг без друга.
Наше счастье и наша печаль -
это все, что завещано внукам.

ГОДЫ БЕЗ ТЕБЯ


Середина сентября,
низовой осенний ветер,
я - один на целом свете,
дальше - годы без тебя.

Разом все оборвалось,
все мосты упали в воду,
а со мной - моя свобода,
и растерянность, и злость.

Сто поездок - сотни встреч.
Я не мог остановиться
от желания забыться,
что-то все-таки сберечь!..

Сам себя не превозмог:
уезжал - тянуло к дому,
расползалось по живому,
уходило из-под ног.

В середине сентября
если встретимся - и спросишь,
как я жил, отвечу:
-Осень...
Дальше - годы без тебя!

И ЖИЗНЬ ПРАВА


Не огорчайся:
жизнь права...
По всей равнине
вчера в росе была трава,
сегодня в инее!
Не тополиный пух,
а снег
над нами вьется,
через мгновенье чей-то
смех
слезой сорвется...

Не огорчайся:
жизнь права...
Немеют корни,
слова слетают,
как листва,
чернеют кроны.
Сова отчаянно кричит,
садится солнце;
звезда судьбы твоей
горит
на дне колодца.

ЛЮБОВЬ ВСЕГДА У МИРА НА ВИДУ

1
С бессонницей, безумьем и тоской -
не выноси любовь на суд людской!

2
В ту пору ветер майский поутих,
но сквозняком тянуло с междуречий, -
и гасли соловьи, как гаснут свечи,
лишь сладкий 1  чад стоял от песен их.
Потом - июль
Цветочная пыльца,
луга в росе, тяжелые, как соты.
И пчелы пролетают у лица,
усталые от меда и заботы,
И свежесть августовская криниц,
что родниками радостными били
и отразили столько разных лиц,
но до сих пор твое не позабыла...

3
Любовь - уединения сестра.
Но мир врывался громом реактивным
в шалашик ветхий, богом позабытый
и сторожем оставленный  давно;
но сотни пчел, гудущих напряженно,
мгновенья наши в соты уносили
и превращали счастье в чистый мед...
О нас шептались ветер и трава,
на нас косила хитрый глаз сорока...
Любовь! Уединившись, ты права,
но правота твоя - всегда до срока.
(Столетний дуб над нами шелестел:
не забывайтесь, ждите новостей).

И появился мальчик вдалеке,
точней, возник из сумерек и свиста;
плывя над лугом к маленькой руке,
вовсю гремел неистовый транзистор.
Уже на травы выпала роса,
уже в гнезде возились птахи сонно,
как вдруг чужие: злые голоса
запричитали тягостно, как совы!
Зачатые в ночи чужой земли,
они насквозь пронизывали землю,
то лая, как цепные кобели,
то шелестя участливо, как змеи...
Ложь проникала в таинство квартир,
в секрет листвы, в оплывшие окопы, -
казалось, что не выберется мир
из этого словесного потока.

Но даль светилась заревом берез,
в тяжелых гнездах пробуждались
птахи,-
ночной химерой уползала ложь
и уносила все ночные страхи.
Заря ярилась на степном ветру,
рождался день из гомона и свиста,
и звон курантов разносил транзистор:
И я подумал в этот час росистый:
любовь всегда у мира на виду! 

 

 


Донецька філія ПАТ «Укртелеком»
Довідка за телефоном: 0-800-506-800
Поштова адреса: Україна, 83001, м. Донецьк, пр. Комсомольський, 22

Зворотний зв'язок